Хан-Тенгри

Историко-культурный и общественно-политический журнал

Проблемы и перспективы евразийской интеграции

Сергей Соловьев. Индийский домик

Дата:
Сергей Соловьев. Индийский домик

Как  было обещано: журнал «Хан-Тенгри» публикует стихи Сергея Соловьёва об Индии.


Книга джунглей

Индия это первослон, память,
трогающий хоботом останки сородичей,
пыль и печаль родства.
Это слон макна – исполин без бивней,
валящий в поединках соперников, как солому,
и уходящий в слезах, оставляющих на лице траншеи.
Это низкие частоты голоса, недоступные нашему слуху,
их слышат ступней.
Это мать впереди земли, и сёстры.
Это ход тише бабочки в гомоне леса.
Это слоненок, путающийся в пяти ногах.
Это трудная связь иного
с человеком, но все еще связь.
Это Ганеша.

Индия – королевская кобра,
та, что вьет гнездо для родов, как птица.
Та, что ест соплеменниц.
Та, в которой пять метров яда,
но сделает всё, чтоб уйти от конфликта
с чужеродным.
Та, что, взметнувшись к лицу человека,
будет стоять, глядя в глаза
и по губам читая
всё, кем ты был и уже не будешь.
Это Наг.

Индия это умбристый олень самбар,
у которого на груди проступает пятно –
мокрое, неизъяснимое, словно кровоточащее,
как стигмат.
И особенно у взрослеющих женщин.
Это Лакшми.

Индия это тигр, царь.
Тот, кто живет один.
Тающий как закат, последний.
И тот, кто стоит в ступоре,
глядя поверх растерзанного человека,
не понимая, как это случилось,
но чувствуя, что уже никогда
не вернуться в свои очертанья. 

Индия это нильгау, голубой призрак,
в профиль похожий на единорога.
В брачных турнирах самцы опускаются на колени
и чокаются лбами.
Это Нанди.

Индия – черная пантера,
неприручаемая.
Холодная ярость и «презрение
к огнестрельному оружию»,
как на знамени Лермонтова.
Это Кали. 

Индия это лангур
с лицом из сгоревшей бумаги
и лампадками глаз,
сидящий недвижно на ветке,
медитируя на заходящее солнце.
Хануман. 

Индия это птица-носорог,
та что летит долгими взмахами,
скрипя уключинами,
или как сказочный раскладной диван.
И держит инопланетную ягодку
в желтом полумесяце клюва.
А потом замуровывает свою суженую
в дупле дерева, оставляя крохотное окошко
для свиданий и передач.
И если что случается с ним –
ни ей, ни детям его уже не выбраться.
Гаруда. 

Индия это баньян,
где ветви уходят и в небо, и в землю,
и в стороны света и тьмы,
переплетаясь и образуя
рощу как мир без центра и края,
как круговую поруку родства: 
тат твам аси,
саб куч милега – 
Ты есть То,
и всё возможно.
Тримурти.

Индия это Маугли,
в начале времен
увидевший у ручья
ее, наполнявшую кувшин,
ту, у которой имен было больше,
чем капель в ручье:
Шакти, Дурга, Сарасвати, Сати…
и ушедший за ней,
покинув лес
и создав то,
что мы назовем индуизмом.  


Три женщины

И было у него 

три женщины, три индии. Одна 

лежала в джунглях на спине

и, проводивши взглядом 

его родное чужестранное, шептала

на древнегреческом Гомера

в скользящие над нею облака.

 

Другая – вся в слезах и с камнем тощим

в руке – спускалась по откосу в чащу, 

откуда только что донесся рык, и следом –

звук прощальный, шла –

нет, не спасти, хотя бы тело 

из пасти тигра… Нет, не вырвать – 

но насмерть кончится, исчезнуть…

А он сидел, невидим, за кустом, 

и, глядя на нее, не знал, 

куда себя девать от детской несуразной

любви, и сердце заходилось от стыда

и нежности, – и смех и грех – от счастья.

 

А третья, 

выскользнув ладонью из его 

ладони, на дерево взлетела, голося оттуда,

пока они глаза в глаза сходились

со зверем, и скрылись в зарослях…

кричала, думая, что так его спасает, и потом,

вернув ладонь и глядя в сторону,

поспешно, молча, 

увела.

 

Три индии, три женщины. В одной –

как дух над водами и нет земли.

В другой – душа и речь.

А в третьей – кромка рая

В сплетенье тел.

в четвертой – он,

под маской жизни. 

Один. И ничего

не вычесть, ни сложить.

 

Слово и жертва 

Слово и жертва, пишут индусы, было вначале.

Под одной простынкой. Пожимающие плечами.

О том, что могло быть, и не случилось.

 

А потом они изменяют своей природе:

женщина изливается в смерть,

а в мужчину смерть входит.

Важно, с кем вступаешь там в отношенья.

Спазмы преображенья.

И ложечка звенит о жизнь.

Как чай разносят в доме престарелых.

Я помню женщину… Она была. У слова

должна быть женщина,

Куда ни глянь — всё кончено:

ребенок, дерево, душа…

И крыса мечется, визжа

без звука. Как любовь.

И кто-то вдоль обочины

идет, свою улыбку ловит

сачком в траве. На лоне,

якобы. Слепой, как счастье.

 

Природа смотрит опустевшим взглядом

твоим, не шелохнется.

И у деревьев прожитые лица.

Добру и злу —

свобода что? Они ее не знают.

А пока отдыхают ангелы, на детей играют
в подкидную войну краплеными картами.
Ангел-родина, ангел-народ, ангел-деньги.

Видимо, для острастки

время долбило пупсика брошенного пространства.

За Луною, там, тебя спросят: кто ты?
Светел бог, потому и в глазах темно так.

Есть что-то в человеке, что никак

в него не вписано.

И это «что-то» трогает лицо,

и человек при этом, как рука,

которой трогают,

и нет которой.

 

И жизнь —

как птичья взвесь над пристанью.

 

Перемещение разрозненного 

Между Волгою и Гангой, 

между жизнью и несмертью, 

что ж ты кружишь, речь-цыганка, 

где твой табор? 

Жил с тобою как с судьбою, 

мой соколик, говорила, 

что же вторишь ты вослед мне: 

где твой табор?

 

Просыпайся, Брахма 

Просыпайся, Брахма, надо поговорить,

в непробудном сне твоем что-то пошло не так.

Жизнь, как пряха, между губами сжимает нить,

только нити нет. И рисует небо себе тилак

на рассветном лбу, за которым нет

ни тебя, ни того, что часть,

только меленько рваный свет,

как письмо – не сложить его не прочесть.

Это майя, мир, головная боль – 

без, как ты сказал, головы.

Левый глаз заволочен – быль,

правый – небыль, и оба глядят на вы

друг на друга. Третий

прикрыт рукою. Куда ж нам плыть

в этом сне, где когда-то двое

были всем мирозданьем, и даже вой

в оба горла был поначалу светел.

Просыпайся, заварим чай,

надо поговорить. Там, за твоей спиной

Шива с Вишну сошлись, чтоб дитя зачать,

чтоб оно побороло Зло, потому что вроде

тут надеяться больше не на кого. Дитя

и демон – вот и всё, что еще в природе

откликается на тебя.

Просыпайся…

 

Таскер 

Мы столкнулись внезапно, 

в джунглях, 

на изгибе тропы:

он стоял… Но прежде – запах

прелой соломы, яслей… 

Он стоял – так огромен, что с его высоты

человек в нас проваливался, как в дыру,

и падал, падал... Мама! – 

выдохнула ты потом. – Разве 

это был слон? Мамонт!

Стоял, как в банном пару, в миру,

горой Меру, 

мутные реки текли из крохотных глаз –

там, в небе, и запекались в ногах,

а он стоял, рвал над собой ветки – веру,

любовь, надежду – рвал, ронял.

Легонький расписной прах

вился вокруг твоей головы, трепетал,

а он всё стоял, чуть раскачиваясь. Пустота,

как женщина, билась внутри него. Мотылек

вдоль по линии взгляда горел восходя,

и зрачок заволакивался затменьем. 

 

Казиранга

Мы лежали в земле Семи Сестер, 

в голой хижине на краю джунглей: 

четверо всхрапывающих егерей, 

мы с тобою – лицом в солому, 

и проводник – мальчик, 

спящий в обнимку с дробовиком. 

А вдали, за лугом, кричал олень…

Не кричал, а каким-то воем с кашлем навзрыд исходил.

Может быть, ты сказала, 

тигр его возлюбленную разорвал,

и она все никак не срастется в вое его, в зрачке. 

Смерклось. Хижина. Крик, как роды 

смерти, и повитуха-ветер. 

А мы лежали лицом в солому, во тьме прижавшись

и, как во сне, друг друга перебирали,

как письма в доме – родном, забытом.

И той же ночью, 

невдалеке, такой же, как наш, патруль лесничих

расстрелян был – в упор. 

И по-живому был спилен рог у носорога, самки. 

Трещала рация. Иль угли – 

их мальчик раздувал, проснувшись.

Ее нашли наутро. 

Она пыталась встать, почти стояла, 

и из нее текло меж задних ног, 

дрожащих, оседающих, и мутно 

она на егерей глядела, и кровавый 

пенёчек рога всё еще сочился. Ребенок 

всю ночь в кустах скрывался и оттуда 

смотрел, как режут мать. 

Теперь стоит и лижет ногу ей, но там не молоко – 

моча и кровь. 

У доктора в питомнике – такой же, 

лицом к стене, насупленный, беспомощный

и горько нежный, глазом косит. 

Лёня! – позвал через ограду. – Лёня. Как деда моего. 

Не знаю, почему вдруг с языка сорвалось. 

Щемь такая. Лёня! 

И он в хламидке той, времен военных, 

и в сапогах кирзовых, шатких, 

на несколько размеров больших, 

ко мне засеменил и замер… 

Ладонь твоя – в моей была, другая – на животе лежала:

там пробуждалась, улыбаясь, небыль – то,

что вскоре назовем, переглянувшись: Лёня… 

И доктор в лес повел нас темною тропой.

Там, высоко, в воздушной кроне, клеть висела, 

в ней девочка в охристой куцей шубке, 

а лицо – как маска театра Но. 

Еду и воду ей лебедкой подымает доктор. 

Он подобрал ее в лесу, лежала в коме. Черная. 

Они светлеют с возрастом, но только девочки. 

Она летела, перехватывая ветви, чуть касаясь, 

меж небом и землей, и вдруг – на проводах повисла, 

без чувств упала.

Он выходил ее, теперь пытается вернуть в природу. 

Терпенье. За холмом живет семья гиббонов. 

Там есть жених, он ходит на свиданье к ней, 

садится к ней спиной на ветке и в ладони дует – 

как в уголёк, и ловит взгляд ее: 

она припала к прутьям, а он так робок… 

И мы с тобой не можем 

в бинокль разглядеть – ну что он прячет?

Цветок! Цветочек аленький, в ладонях.

Лицом в солому. Рация шуршит. 

Оленя крики ветер носит. 

Я была, ты шепчешь, 

красива, как Паоло и Франческа, и носила 

с полями шляпу, с небом и лесами, жаль, 

что ты меня тогда не встретил. Мальчик 

свернулся у огня, как пес, и егеря мертвы, 

а пули живы, свившие гнездо. 

Она стоит, моча и кровь стекает по ноге, он лижет 

и тычется в нее. Дрожит хламидка. Лёня. 

Сапожки движутся. Ладонь на животе. Толкается. 

Цветок мандара в небе. Маска. Лицом в солому. 

Кто бы мог подумать, что это всё меж нами, нам, 

про нас…

 

Воротца радости

Поправь меня, если я подзабыл, 
но, кажется, нет никакой мотивации
для сотворения мира. 
Чего ради?
Вот смотри: уже дух над водами. 
А зачем?
Или Хаос вначале, метаморфозы.
Или Слово, его развертывание. 
Или у гностиков – Эпинойя,
нисхождение света. 
Или вот у индусов:
вначале был Ся (Самость), 
и решил он создать территории. 
Точка. Никакой мотивации. 
Описанье процесса. 
Но вот любопытное. Всё создав, 
он задается вопросом: «Может ли 
существовать оно без меня?» 
И отвечает: «Может. Но без меня». 
И дальше: «Как же войти мне?»
Темя вскрывает и входит в творенье 
через «Воротца радости»,
и изумлен: кроме него там 
нет никого. Так и зовут его: Тот, 
который видит.
Но опять же – неясно
с мотивацией. А пока ты гадаешь, 
как мне ответить, да и вообще –
отвечать ли, поскольку
ты существуешь, и ты без меня, 
и Воротца без нас, но открыты, 
я скажу тебе вот что: не сразу 
у него получилось. «Не то!», -
говорило ему сотворенное им, 
и он переделывал, слушал, пока
оно не ответило: «Да, 
вот теперь хорошо!». Да? 
Ты слышишь? Уже не войти.

 

Спиной к спине

Не дай мне бог увидеть жизнь свою,

там райский сад сосет корнями пекло, 

которое тем садом дышит.

Не быть и не уснуть, и не унять.

 

О Индия, жена моя… Лежать

спиной к спине, глядеть,

как солнце ручку золотит.

И ту, что движет, не узнать

и не унять, ромалэ…

 

Из Ригведы, Мандала X, 129 

Не бытия и не небытия. 

Ни воздуха, ни неба за пределом.

Что двигалось туда-сюда? Под чьим покровом?

Что за вода была – бездонна, глубока?

 

Ни смерти не было, ни вечности.

Ни признака ни дня, ни ночи.

Одно дышало, воздух не колебля, – Нечто,

само себе закон. Одно, и ничего вокруг. 

 

Вначале – мрак, и мраком был сокрыт.

Пучина, непроглядь – и всё.

То, что стремилось к жизни жаром

желания, рождалось в пустоте. 

 

Желанье на Него нашло,

как первой мысли семя. 

Происхождение сущего – в не-сущем,

сказал мудрец, увидев сердцем. 

 

Струна была натянута в начале.

Но был ли низ там? Был ли верх?

Лишь Нечто. Натяжение. И семя.

Порыв внизу. Приятие вверху.

 

Кто знает истину, кто скажет?

Откуда мир возник и где исток творенья? 

Мир сотворил богов – собой.

А сам возник откуда? 

 

И как возникнуть мог –

был создан или нет?

И кто следит за ним? Кто знает –

Он? А может, и Ему ответ неведом.

 

Из Вишну-пураны, VIII. 33, 17

 

Что говорить.

Во всем, что ни возьми на свете, 

есть лишь она и он.

И, кроме них, ничто не ново.

Он – смысл слова, 

а она – звучанье.


Об авторе – Соловьёв Сергей Владимирович родился в 1959 году в Киеве. Поэт, писатель, художник, автор 12 книг поэзии и прозы. В настоящее время живёт в Мюнхене. Лауреат премии «Планета Поэта», «Русской премии», финалист премии Андрея Белого и других. Интервью с Сергеем Соловьевым можно прочитать здесь: Мистерии богини Амман. Предисловие к фильму Сергея Соловьёва (ia-centr.ru)