Россия, Москва

info@ia-centr.ru

И.И.Глебова. Кто мы? Историческая память и проблемы национального самоопределения в постсоветской России. Тезисы

23.03.2010

Автор:

Теги:

В современнойнауке принята интерпретация нации как вообра­жаемой общности, формируемойкоммуникативными средствами (базируется на идеях Б. Андерсона, Э. Хобсбаума и др.).1Важней­шее из таких средств — памятьсообщества, материализованная в ком­муникативномконструкте общего прошлого. С теоретической точ­ки зрения это положение проработано в исследованиях М. Хальбвакса, Ш. Эйзенштадта, Э. Смита и др.2 Какуказывал Б. Андерсон, «в умах каждого» из членов нации, не знающих другдруга и никогда не встречающихся, «живет образ их общности».3 Он иконкретизиру­ется посредством общегопрошлого. Оно апеллирует к общезначи­мымдля сообщества ценностям, идеям, мифам, предрассудкам и со­относится ссистемой норм (предписаний, запретов, разрешений), в нем принятым. Следует учитывать, что память (как и нация) есть во многомследствие «социального изобретения», т. е. сознательного конструирования силами элит, преследующих вполнеопределен­ные интересы и получающих ощутимые выгоды.

В конце XX века вопросы онационально-государственных общ­ностях,объединяющих их исторических образах и общих памятях оказалисьнеожиданно актуальны. Можно сказать, что это важней­шие европейские вопросы. Их актуализируют, с одной стороны, идея «единой Европы», с другой — практики развала«социалисти­ческого блока».

Особое напряжениеэти вопросы приобрели в постсоветской России. Для России, вышедшей из СССР, проблема поиска«образа себя» оказалась непосредственно связана с выбором пути развития. Речь шла о том, сможет ли формально новая странаобновиться по существу (на уровнекультуры и социальной практики) и сделать реальностью демократический транзит, поддержанный демократи

зацией «образа себя» и национальной памяти. В конечномсчете, на переходе от СССР к России делалсявыбор между новым (современ­ным)социальным порядком и тавтологией старого, «общим» и «осо­бым» путямицивилизационного развития.

Сейчас выборсделан - и это выбор против демократизации и стро­ительствагражданской нации, в пользу модифицированного авто­ритарного имперскогопорядка, апеллирующего к национализму большинства (некоторые российскиеисследователи определяют его как имперский национализм).5 Мне хотелосьбы показать, как в кон­це XX века происходил транзит образасообщества: от старого - че­рез идею нового— к модифицированному старому.

II.

Советскаяидентичность базировалась на гражданской, идеологи­ческой и имперскойсоставляющих. Это прежде всего наднацио­нальная идентификация (национальное,особенно «русское», было для нее не существенно). Ее смысл лучше всего передаеттермин «дер­жавная». Преимущественно имперский характер советской идентич­ности маскировалсяформальной федеративностью СССР и отсыл­ками к понятию «нация» (за официальнымобразом «советского народа» — этой «новой исторической общности людей» —маячил «призрак» нации «нового типа» — социалистической нации).6

Официальный образ СССР поддерживалсясоответствующим об­щим прошлым — единой (для«всех» как для «каждого» — «одной на всех»), великой и в таком видеединственной (т. е. безальтернатив­ной) историей советского народа. Вперспективе такого прошлого и народвыглядел великим; это величие было бесспорным и не нужда­лось вподтверждении. В 1980-е годы, накануне гибели СССР, со­ветская идентичность и поддерживавшие ее образы прошлого об­ветшали,утратили свою энергетику, но работали - как рутинный, привычный механизм,своего рода объединяющий всех «здравый смысл».

III.

Пересмотрфантомного образа «советской нации» не случайно начался с переоценки общегопрошлого - в направлении его .либе­рализации и гуманизации.Модификация коллективного прошлого в конце 1980—начале 1990-хгодов «работала» на изменение образа сообщества — и в этом смыслеявлялась показателем социальной эман­сипации и меройпреобразований.  История поэтому непросто 

попала в массовую политику, но обратилась в политическуюкате­горию. Критика советского прошлого стала инструментом расша­тывания советской системы.

Приблизительно с 1987-1989 по 1993-1994гг. самым популярным народным чтением сталаисторическая публицистика, а суд над прош­лым(прежде всего советским) - излюбленным занятием всей стра­ны.7 В результате обвальной тотальной«переоценки» прошлое на какой-томомент рухнуло (точнее, был разрушен официальный -усвоенный массой,сплачивавший общество - советский проект). Несогласие — причем, нетолько с историей, но со всем советским — сталовсеобщим.

Тем самым был дан импульс к пересмотру(«исправлению» обра­засообщества), в ходе которого обновился официальный исто­рический проект. Вследствие«раскрепощения» истории не просто расширились горизонты коллективной памяти. Демократическая Россияпопыталась выработать новый (аналогичный современному европейскому) алгоритм воспоминаний.Выражалось это в следую­щем. Во-первых, вконце 1980—начале 1990-х годов память была де­национализирована.Во-вторых, произошла «приватизация» прош­лого: разрушение его единства, отказвласти от контроля за ним, его индивидуализация,адаптация к интересам, вкусам, запросам массо­вого пользователя.

И, наконец, мы попыталисьсосредоточиться на критических вос­поминаниях и за счет этого выработать адекватный взгляд на себя. На рубеже 1980-1990-х годов в фокусколлективных воспоминаний попали темные, преступные события советскогопрошлого. На кри­тическойволне в пространство исторических самоопределений во­рвались темы «стыда» и «покаяния»,вины и ответственности, совер­шенно неизвестные простому советскому человеку.

В принципе идея критики прошлогопредполагает различные сценарии реализации: от сенсационных разоблачений(развлекаю­щих, масскультовых историй) до формирования взгляда на исто­рию, не обремененного «тягой коправданию» (формула Т. Адорно). Мы ограничились первым сценарием. И это понятно. Во втором случае авторитетные интеллектуальныегруппы должны иметь муже­ствоговорить правду о слабостях своего народа, воспитывая у него мужество ее слушать. Причем, такогорода критика дает обществ}' не разрушительный (как у нас принято думать), а созидательный им­пульс. Она, по словам Т. Адорно, имеетзначение «профилакти­ческойвакцины», которая прививается обществу,  чтобы избежать 

рецидивов поразившей его болезни. В России осмысленияпрош­лого в контекстегрехов и преступлений не произошло. Это (среди прочего) не позволило либерализоватьобраз сообщества, интегри­ровать в него новые либеральные ценности.

Однако нельзя сказать, что критическийпосыл сработал в пост­советскуюэпоху вхолостую. Мы использовали критику советского прошлого для оправданиямасштабного «сброса памяти», необходи­мого для разрушения старой системы и «выхода изкоммунизма». Историческаякритика выполнила вполне практическую, нигилис­тическую (разрушительную)задачу, появляющуюся в ходе любой революции. Отречение от советского прошлого помогло становле­нию нового порядка и утверждению новыхидентичностей.

В первой половине 1990-х годов изколлективного «мы-образа» нетолько ушла идеологическая составляющая, но и трансформиро­валась национально-государственная — произошел переход отсовет­ской к российской идентификации.Большинство исследователей сходятся на том, что «...современная Россиянаходится на промежуточой стадии — между распадающейся советскойидентичностью и пока... не состояв­шейся российской национально-государственнойидентичностью»}0 Неопреде­ленностьгражданской идентификации заставляет россиян обращаться к иным вариантамсамоопределения — этническому, конфессиональ­ному,локальным.

IV.

Во второй половине 1990-х годов в новойРоссии происходили оченьважные процессы. Они не имели демонстрационного харак­тера и не были столь заметны, каквнешне эффектный «демократи­ческий транзит» рубежа 1980-1990-х. Тем не менее,именно они (и, видимо, надолго) определят наше будущее. Российское общество сделало свой исторический выбор —второй за десятилетие. В его основе - отказ от изменений и поворот «лицом» к прошлому. Что же подтолкнуло наше общество к такомувыбору?

Попробуем ответить на этот вопрос,обратившись к социокуль­турным процессам,«исторической» тематике. Уже к 1994/1995 годам стало ясно, что процесс восприятия европейской культуры памяти в постсоветской России оказался не то, что кем-тосвернут, — просто сошел на нет. «Преодоление тоталитаризма» не было осознанопост­советским обществом в качествепроблемы, связанной с выбором перспектив развития. Наги массовый человекне узнавал себя в прош­лом, предложенном ему1990-ми, фактически отказался связать себя 

с такой памятью. Новый — сложный, трагический,альтернативный советскому - «образ себя» был воспринят, скорее, как нарушение «нормы». С середины 1990-х массовоесознание попыталось ее вос­становить, вернуть себя в границы нормальности.

Попытка обратить на прошлоекритические, «искупительные» воспоминания к концу 1990-х годов была расценена как «вредное» «очернительство», а «плюрализм» вотношении к истории заклеймен как порождающий«кашу в головах». Современный алгоритм вос­поминанийбыл воспринят у нас как угроза общественной стабиль­ности и солидарности, которую следует устранить. Вкритике «кри­тиков» и «субъективистов» объединились массы и элитныегруппы, в очередной раз подтвердив, что народи власть (а также примкнув­шая к ним«новая», «рожденная 90-ми» интеллигенция) у нас едины.

Российское общество не принялоизменения начала 1990-х в ка­честве социокультурного вызова, требующего кардинального пере­смотра всех представлений о себе исоциальной мобилизации на иных, чем прежде - антисоветских, общецивилизационных- осно­ваниях. Оноотреагировало на перемены как глобальную (для себя) историческую травму, своегорода публичное национальное униже­ние. Сейчас переживает ее последствия. Поэтому компенсаторная по природепотребность в самооправдании и самоутешении возве­дена нашим обществом в главную задачумомента. В этом смысле «болезнь90-х» (переживание утраты сверхимперского статуса и ощу­щения национальной несостоятельности)продолжается. «Путинские элиты» ее неизлечили, а использовали — и используют — в своих интересах (т. е. паразитируют на травме).

V.

События конца XX века «вывели» следующую закономерность:ущерб, нанесенный образунации, обязательно потребует возмеще­ния. Опыт России ее подтверждает. С середины 1990-х годовв об­ществе рос интереск «ценностям-убежищам» (П. Нора) - к тому, в чем Россия еще сохранила хоть какой-то доступ кнациональному величию, ковсем формам ее культуры и истории. Стремясь остаться собой, сообщество — эта «коллективнаяличность» — интуитивно ис­калочто-то, за чем можно было спрятаться, укрыться. Желание вновь почувствовать «корни», получитьморальное, культурное, истори­ческое оправдание своего существования привелоего к прошлому.

Со второй половины 1990-х годовсоциологи фиксировали сле­дующийсдвиг в массовых настроениях: в сознании большинства 

укрепляется «ориентация на одинаковое для всех, скромное,но га­рантированноесуществование» и растет «ностальгическая привлека­тельность идеализированных образов и фигур прошлого».11В 1999 г.

«...на первоеместо среди символов коллективной идентичности русского на­рода... вышел такой признак, как «наше прошлое,наша история» (его вы­деляли 48%против 24% в 1989 г.)»; вместе с ним выросло значение других неотрадиционалистскихкомпонентов самоопределения.12

По мере оформления и самоутвержденияпостсоветизма в об­щественномсознании нарастали, а затем утвердились в качестве господствующих позитивные оценкисобственной истории. Поло­жительнаяпереоценка коснулась важнейших сторон социального устройства и жизненного уклада СССР — всего, что относитсяк «ав­торитету власти, структурам коллективной солидарности, символам дер­жавного престижа». Параллельно усилились позитивныехарактерис­тикиколлективного «образа себя» (повысились оценки «душевных качеств моего народа»и т. п.). Положительная динамика таких оце­нок наблюдается во всех возрастных иобразовательных группах населения.' Традиционалистский дрейф массовых ориентации и составил основу для воспроизводства в России начала XXI века культурных и политических образцов советского типа.

Мобилизация прошлого в России нарубеже 1990-2000-х годов имеетярко выраженный компенсаторный, терапевтический харак­тер. Ее единственный смысл — способствовать национальномусамо­утверждению через самооправдание исамоутешение. В конечном счете,конструкции прошлого, имеющие значение для массового сознания, служатвосполнению тех дефицитов, которые оно обна­руживает в дне сегодняшнем. Конечно, функцию социальной тера­пии массоваяистория выполняет не только у нас. Но у нас ее функ­ции этим и ограничиваются.

И еще одно. Постсоветский человекассоциирует себя не с миро­войисторией, а с национальной; последняя же предстает как совет­ская. Именно к нейсводится прошлое вообще. Это свидетельствует, как минимум, о двух обстоятельствах. Во-первых, приняв впроцессе самоопределенияза установочный, нормативный именно советский период, россияне вполне определенно ответили на вопрос:«кто мы?». Во-вторых,самоутверждение коллективного «мы» происходит засчет символического отрицания «других» и акцентировки «своего» как «особого», ни на что не похожего. Такоесамопонимание, со­ставляющеесимволическую основу солидарности, закрывает (отсе­кает) нас от мира.

VI.

В прошлом постсоветский человек ищетто, что помогает ему са­моутвердитьсяи подтверждает его представления о самом себе (соб­ственном терпении,жертвенности, готовности довольствоваться ма­лым). Возведя готовностьдовольствоваться малым в разряд особых качеств русского человека, 'homopost-soveticus' не желаетдемон­стрировать его вотношении к прошлому. Его история должна быть великой и героической. И это объяснимо. Большинствуроссиян сейчас, какникогда, необходима возвышающая («горделивая») и самоутешительная коллективная идентификация,подкрепленная символикойгероического прошлого. Только она возрождает са­моуважение, возбуждает национальное тщеславие. За счет«улуч­шения» прошлогонаше общество пытается — в проекции оптимис­тическихкатегорий «гордости» и «восхищения» — улучшить «образ себя». Это снимает с повестки дня проблему вины и ответствен­ности — как в отношении прошлого, так инастоящего.

Какие же предметы гордости обнаруживаетв прошлом постсо­ветскийчеловек? Ключевое историческое событие для него — по­беда в Великой Отечественной войне (в1996 г. ею гордилось 44% опрошенных,в 2003 г. — 78%), а главное «историческое» достоин­ство народа — способность выживать ибезграничное терпение (39%). Одно это служит убедительным подтверждением: в 1990-е годы произошло самовоспроизводство основныхсоветских интегратив-ныхценностей и символов. Ведь по данным опроса ВЦИОМ 1989 г. «Советский человек»,победа признавалась кульминационным пунк­том истории СССР (перекрыв символический статусОктябрьской революции), а«терпеливость» — второй по значимости (после «про­стоты») чертой в коллективномавтопортрете русских.

Чрезвычайно важно понять, какуюсмысловую нагрузку несут сейчасинтегративные символы. Представляется, что постсоветская память о Победе,прежде всего, удовлетворяет ностальгию по соци­альной сплоченности и солидарности. Общество, испытывающееострейший дефицит доверия(на всех уровнях, в любых отноше­ниях), разорванное на социальные атомы, ощущает потребность хотя бы в символическом сближении.Образ Победы, в котором слиты базовые общественные ценности, дает такуювозможность: онобъединяет, возвышая и утешая. В целом, нынешние «страсти по Победе» имеют защитно-компенсаторнуюприроду.

Однако Победа не просто утешаетроссиян, позволяя смириться с тяготами настоящего. Она тешит национальноетщеславие, будит 

внутреннюю агрессию. Именно Победа отвечает за укреплениедер­жавной (имперской)компоненты национального самоопределения. Сосредоточение национальной памяти на таких образах нетолько «по­лезно», но иопасно для общества. Победа в ее советско-российской интерпретации - слишком навязчивая итребовательная категория памяти:она зацикливает на идеях «особости» (не избранности, а «отдельности» от других)и возвращения России великодержавного статуса. Мы сейчас не в силах соответствовать высокомуобразцу, заданномуПобедой. Осознание этого способствует не изживанию, а усилению комплекса национальнойнесостоятельности.

В конечном счете, утверждение впостсоветской России такой памяти,транслирующей ценности авторитарного типа, блокирует пути движения к гражданскомусамоопределению. Это придает сло­вам о «гражданской нации» и гражданскомобществе, которые у нас ещепроизносятся, значения «порчи слов» и информационного обмана.

VII.

Изменения в массовом отношении кпрошлому, происходившие вовторой половине 1990-х годов свидетельствуют о том, что мы выбрали - вероятно,надолго - свой путь. В содержательном отно­шении его определяют делиберализация инеотрадиционализация. Этоосновные черты образа российского общества.

Их поддерживают, закрепляя в качествевсеобщих и безальтерна­тивных,господствующие группы. Для этого используют прошлое. Официальная память России представляетсобой переработку са­мыхвостребованных, напряженных общественных воспоминаний. Они «присваиваются»,систематизируются, упаковываются и в таком виде возвращаются населению для массового единообразногопо­требления. А всепотому, что такие воспоминания выгодны элитам, власти. С обществом, представленным таким прошлым и испо­ведующим такие ценности, российскимэлитам легко иметь дело.

Официальная намять о войне — ярчайшийпример того, как на­родныевоспоминания работают на властное дело. Официальная память акцентирует важное «качество»этого образа: он объединяет власть и народ, закрепляет их военно-победное союзничество в ка­честве нормы отношений. Победапредставляет их общностью, расширяющейимперскую территорию и торжествующей над ми­ром. Подобные воспоминания являются для власти средствомсим­волическогопреодоления социального раскола (на «верхи» и «ни

зы»,«начальство» и «массу», богатых и бедных), символической ком­пенсации социальной несправедливости и обеспеченияэмоцио­нальной поддержки режиму(подчеркну: именно режиму, каким бы он ни был, а не демократическим ценностям).Так история, которая «делается» («изобретается») для народа и «под»народ (в том смысле, что именно такуюисторию он хотел бы иметь) приобретает зна­чение инструмента укрепления господства.

«Спецоперация Порядок», осуществленнаявластью в начале XXI века в области прошлого, имела (и имеет) тот же смысл, что и в по­литике: сформировать простейшуюсоциокультурную вертикаль «единая Россия однавласть один народ — единая память — общие ценности — общая судьба». С этой целью произведена частичнаядеприватизация истории.Прошлое, имеющее объединяющий потенциал и призна­ки «полезности» для главного дела власти — смиритьс собой народ, получилостатус национального достояния (ценного ресурса — сим­волического аналога энергозапасов). Спомощью этого ресурса гос­подствующие группымогут снять с себя ответственность — как за прошлое,так и за настоящее.

Примечательно, что особый властныйинтерес вызывают воспо­минания,отвлекающие от действительности и активизирующие социальный оптимизм. Запуская их в массовоепроизводство, власть даетобществу своего рода наркоз. Оно получает возможность за­быться, она — без помех производить надним свои операции.

VIII.

В конце XX века, на переходе от СССР к России,коллективный «мы—образ»подвергся пересмотру по всем параметрам и на всех уровнях — государства, общества, отдельного человека. Прианализе его результатов прежде всегосрабатывает эффект 'deja vu'. Броса­ется в глаза отсутствие динамики образа — все выбывшие изнего ком­поненты замененыне новыми, а подобными (тавтологией старого).

Показательно, что российское обществоне приняло в качестве ба­зового европейское самоопределение, подкрепленноеобщим с Европой прошлым имассовой трансляцией соответствующих ценностей. Оно и не имело шансов занять значимые позиции внациональном идентификационном проекте: ведь европейцами ощущает себя по­давляющее меньшинство российскихграждан. Ответы на вопрос «ощущаетели вы себя европейцем?» практически не изменились за 1995-2003 годы: в 1995 г. 56%опрошенных ВЦИОМ - Левада-Цент­ром ответилиникогда, 18% — редко (всего 74%), 13% — иногда, 10% 

-   часто; в2003 г. ответ «никогда» поддержало 55% респондентов,
редко - 18% (всего 73%), иногда - 14%,часто - 12%.16

В 1990-е годы трансформироваласьгражданская идентичность: сегоднязначительная часть населения признает свою принадлеж­ность к России как новомугосударственному образованию. Однако ее интегрирующая роль у нас низка (как и вообщевозможности политической,гражданской консолидации). Дефицит государствен­но-гражданской идентификации компенсируется за счет ростаэтни­ческой компоненты: национальноетрактуется как русское (опасность такогосамоопределения — в том, что в нем заложены возможности погромно-патриотической интерпретации: «Россия —для русских»). Интегрирующие признакиэтнической идентификации вполне традиционны— история, язык, предки. Кажется, их появление дол­жно сопровождаться ростом показателей этническойконсолидации

          каккомпенсаторной реакции на травмы, нанесенные имперскому
сознанию «титульной нации» на рубеже
XX—XXIвеков.

Отчасти это так и есть. Но толькоотчасти, и не этим определя­ется качествосовременного идентификационного проекта. «Русское» маркирует не столько генетическую (социобиологическую) общ­ность, но единство территории (принадлежность кбескрайнему, по­стоянно расширяющемусяпространству) и ценностей имперского доминирования,создающих основу для социальной солидарности. То есть речь идет о переосмыслении в контексте национального ста­рой — державной, имперской — идеи.

Особый смысл имеет изменениеидеологической составляющей образа сообщества: компенсацией декоммунизации стал рост по­казателей церковно-православнойидентификации. Это идеология новой России, дающая ее гражданам старое — целостное, непроти­воречивое, «правильное» —мировоззрение. Но уже на другой осно­ве. В нем слиты национальное (православие большинствомграждан современной Россиисчитается синонимом «русскости») и держав­ное (православие — единственная традиция царскойимперскости, которую —во всяком случае, на идеологическом уровне — удалось восстановить). Православнаяидентификация имеет не только внутреннее («национальное»), но и внешнее измерение. Именно через церковное отчасти компенсируетсяутрата «всемирной» (супердержавной)роли государства. В 1990-е распался коммунис­тический мир, в 2000-е творится миф о лидерстве Русскойпра­вославной церкви вправославном мире.

Наибольшего внимания заслуживаеттрансформация имперской компонентыобраза сообщества. Ей был нанесен наибольший ущерб в 1990-е годы, но она осталась центральнымэлементом «мы— образа», ккоторому тяготеют все остальные. Произошедшие с ней изменения можно определить так: онаприобрела имитационный характер(это псевдо-, вымышленная имперскость, поэтому ее ре­конструированием — с целью придать ейвидимость реальности — так всерьез занялись господствующие группы); в нейсущественно вырослизначения «национального». Это национализм большин­ства, который базируется натрадиционных ориентациях и практи­ках - авториторизма, подданичества, одержимости сверхтерритори­альностьюи державным величием. По существу, мы имеем дело с имперским национализмом, сменившим — ив основных чертах по­вторившим - советское сверхимперство.

Современные имперские претензии Россииподкрепляются (за не­имениембольшего) националистическо-религиозной мифологией, находящей базу в дореволюционнойистории. Отсюда — интенсив­ный общественный запрос на державную,почвенно-националисти-ческую интерпретацию собственной истории. Егоудовлетворяет «путинская»власть. Она запустила механизм массового «производ­ства» великодержавного («особого»,военизированного, победно-имперского) прошлого. Ведь оно работает на нее,принося конкрет­нуюприбыль в виде символического капитала поддержки. Это прошлое полезно и народу (не человеку,а именно народу: как во­ображаемойобщности, состоящий из «человекоединиц», встро­енных в общий - сконструированный «сверху» - порядок):оно под­тверждает устойчивый идеальный образ себя. Между официальным прошлым и массовыми историческимипредпочтениями не только нетпротиворечия, но и отсутствует какой-либо зазор. Поэтому офи­циоз, базирующийся на массовых образапрошлого, легко стал частьюмасскультуры.

 

Примечания

1 ANDERSON В. Imagined Communities: Reflections on the originsand spread of
nationalism.   L.,   1991.;   HOBSBAWM  E.-Rangf.R  T.   The  Invention   of  tradition.
Cambridge, 1983. и др.

2 ХАЛЬБВАКСМ. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас
№ 2-3(40-41), М., 2005.; СмитЭ. Национализм и модернизм:Критический обзор
современных теорий наций и национализма. М., 2004.

3 Anderson В. Op. tit. P. 6,31.

4 Сконструированноепрошлое  (этот   термин в данном  случае  аналогичен
предложенному Э. Хобсбауму понятию «изобретенная традиция») выполняет в
настоящем следующие задачи: укрепляет или символизирует социальную спло­
ченность или единство сообществ (реальных илиискусственных); упрочивает
или легитимирует институты, статус или властные отношения;поддерживает со­
циализацию путем насаждения мнений, систем ценностей и условностей пове­
дения (См.: HOBSBAWME.-RANGER T. Op. cit. P. 9).

эСм., например: ПАИН Э. Россия междуимперией и нацией // Proet Contra 3(37). Май-июнь 2007 г. С. 42-59.

<■См. об этом, например: BEISSINGERМ. Nationalistmobilization and the collapse ofthe Soviet state. Cambridge, 2002. Скрытая потребностьперекодировать совет­скую империю в нацию, в которой«идейная» составляющая заменяла бы этни­ческую, понятна: уже в начале XX века имперский типправления утратил свою легитимность. Быть империей в XX веке означало быть несовременным.Поэтому СССР не хотел быть империей формально, хотя оставался еюпо существу.

7  См.об этом, например: БОРДЮГОВ Г. А.-КОЗЛОВ В. А. История и конъюнк­
тура:   Субъективные   заметки  об   истории   советского  общества.   М.,    1992.;
ЛЕВАНДОВСКИЙ А. Миф как средстволегитимации власти в России (ХГХ-ХХ вв.)
// Мифы и мифология в современнойРоссии. М., 2003. С. 136-146. Массовое
отношение к советскому прошлому сталокрайне неопределенным, внутренне
противоречивым, даже конфликтным. Вянваре 1991 г. 56% опрошенных считали
его «историей героических побед и свершений» (22% — против, 22% —затрудни­
лись ответить), 41% - «одной из трагическихстраниц мировой истории» (23%
против и 35% затруднились), 39% -«противоречивым, но в целом верным путем»
(30% против и 30% затруднились), 36% -«историей преступлений, нищеты и
массового безумия» (30% против и 34%затруднились), 30% - «историей захватов
и подавления самостоятельностинародов  и государств» (36% против  и 33%
затруднились). (См.: ДУБИН Б. Жить вРоссии на рубеже столетий: Социологи­
ческие очерки и разработки. М.,2007. С. 298—299).

8  Российскаяисследовательница М. Чудакова писала, что в совокупности о-
публиковаиные тогда материалы и документы представляют «эквивалент Нюрн­
бергскогопроцесса». «В России он произошел не в зале суда, а на страницах книге
(ЧУДАКОВА М. Под скрип уключин // Новыймир 1993/№ 4. С. 136). Это, однако,
не позволило процессуально проработать июридически разрешить проблему
вины и ответственности. В этом смыслепостсоветская Россия - совсем иная стра­
на, чем Германия после Нюрнберга. Вней тема наказания за исторические пре­
ступления перед народом (и самогонарода) оказалась несущественной. Стоит ли
удивляться, что она не существует и по отношению к настоящему.


 


 


 


Теги: 

Текст сообщения*
Загрузить файл или картинкуПеретащить с помощью Drag'n'drop
Перетащите файлы
Ничего не найдено
Отправить Отменить
Защита от автоматических сообщений
Загрузить изображение