Россия, Москва

info@ia-centr.ru

Статус русскоязычия в Центральной Азии и проблемные дефиниции его исследования

16.03.2010

Автор:

Теги:


Александр Алексеевич Князев
Директор бишкекского филиала Института стран СНГ, доктор исторических
наук, профессор, действительный член Русского географического общества


Понятно, что в большинстве случаев для представителей нерусского
этнического меньшинства языковая проблема в странах региона должна
рассматриваться неотделимо от ее постановки применительно к собственно
этническим русским. Большинство более-менее заметных в региональном
этносоциальном поле общин — таких как корейцы, евреи, осетины, армяне,
немцы и другие, находятся абсолютно в том же русскоговорящем,
русскоориентированном пространстве. Исключать из понятия «русскоязычных»
необходимо тюркоязычные меньшинства — уйгуров, татар, башкир,
азербайджанцев, а также в высокой степени исламизированных представителей
некоторых северокавказских этносов — выходцев из Дагестана, Чечни,
Ингушетии и т.д. Безусловно, вписываясь в доминирующую сегодня на
официальном уровне понятие «российского соотечественника», эта страта в
меньшей степени ориентирована на Россию, более успешном адаптировавшись в
сравнительно комфортную для них языковую и, особенно, конфессиональную
среду.
Хотя в любом случае и здесь существует множество нетипичных ситуаций,
каждая из которых должна рассматриваться индивидуально.
Рассмотрение языковой ситуации в регионе возможно только при достижении
понимания статусной сущности современных русских и русскоязычных жителей
стран региона. Коротко, но как наиболее актуальное, необходимо отметить
неуместность применения к данной общности понятия «диаспора»,
практикуемого многими авторами и российскими госуструктурами. Как минимум,
применение статуса диаспоры в нашем случае дает де-юре основание местным
госструктурам отвергать какие-либо претензии со стороны России по защите
прав здешних русскоязычных.
Диаспора, как известно, это устойчивая совокупность людей единого
этнического или национального происхождения, живущая за пределами своей
исторической родины и имеющая социальные институты для поддержания и
развития своей общности. Положение русскоязычного населения в республиках
бывшего СССР не может быть описано с помощью концепции диаспоры. Одним из
общепризнанных и очевидных признаков диаспоры является пребывание некой
этнической (и/или конфессиональной) общности людей за пределами страны
(территории) их происхождения, в иноэтническом (и//или ноконфессиональном)
окружении. Другим критерием в определении диаспоры является то, что
диаспора понимается как такая этническая (этническая, конфессиональная,
этноконфессиональная) общность, которая сохраняет наиболее важные
характеристики национальной самобытности своего этноса или конфессии:
национальный язык, особенности культуры, ментальности и сознания в целом.
Диаспора качественно отличается от дисперсной эмиграции наличием
организационных форм своего функционирования и развития, от занятых
бытовыми проблемами землячеств до общественных, национально-культурных и
политических движений и политических партий. В понимании автора, диаспора,
помимо соответствия названным выше критериям, — это еще и община,
проживающая на территории, исторически принадлежавшей этносу, частью
которого она является. К территории бывшего Советского Союза это не
относится.
Русские и все русскоязычные, проживающие за рубежами современной России,
но в пределах границ бывшего СССР, находятся на территории, исторически им
принадлежавшей и веками находившейся в составе сначала Российской империи
и затем Советского Союза. Эти люди не эмигрировали за пределы своего
государства, наоборот, это государство не по их воле вдруг неожиданно
изменило состав своей территории, уменьшилось, и они оказались за
границами собственно России, в случае с Центральной Азией — еще и на
территории ранее никогда в истории не существовавших государств. Если,
конечно, не поддаваться мифотворчеству современных национальных историков,
рассуждающих об «арийском» происхождении или о неком кочевом
«великодержавии»..
Это обстоятельство, кстати, относится, например, и к узбекам, проживающим
за пределами территории современного Узбекистана, да и ко всем остальным
гражданам бывшего СССР и их потомкам. Наиболее точным здесь представляется
определение известной французской исследовательницы Марлен Ларюэль, по
мнению которой, основная проблема, связанная с употреблением термина,
заключается в другом: «русские, проживающие за рубежами России, но в
пределах границ СССР, находятся на территории, исторически им
принадлежащей и веками находившейся в составе империи. Не столько они
рассеялись по территории, сколько само государство вдруг неожиданно
уменьшилось и оставило их за границами своей новой территории» [1].
Термин «диаспора» может быть применен к эмигрантам из Российской империи
XIX века, после революции и гражданской войны, к тем, кто уехал в
советскую эпоху, покинув страну, и совершенно неприменим к тем, кто
оказался на превратившейся одномоментно в иностранную территории в 1991
году. Очень интересно предложение Роджерса Брубейкера, который использует
в таком случае термин «accidental diasporas» («нечаянные диаспоры» и
проводит различие между понятиями «movement of peoples across borders» и
«movements of borders across peoples» («движение народов через границы» и
«движение границ сквозь народы» [2]. Это интересно, образно,
художественно, но вряд ли применимо в качестве научной дефиниции.
Что такое «российские соотечественники» — представляется не внятно,
размыто и, как уже очевидно, не очень функционально.
Во всех известных cлучаях попыток дать точное определение уникальной
общности русских и русскоязычных (либо совпадающих, либо отличающихся друг
от друга по основным характеристикам незначительно), проживающих в бывших
советских республиках из поля зрения исследователей выпадает еще одна
дефиниция, достойная быть примененной хотя бы экспериментально к
рассматриваемому уникальному явлению.
Речь о понятии «ирредента» и о явлении ирредентизма. В отличие от
диаспоры, члены ирреденты рассеянно проживают на территории удаленных от
их исторической родины государств, они, как правило, компактно расселены в
государствах, граничащих с их исторической Родиной, особенно высока их
концентрация в приграничных, сопредельных территориях. Известны и примеры
различий между диаспорой и ирредентой: поляки в Литве (ирредента) — поляки
в Казахстане (диаспора), русские на Украине или в Казахстане (ирредента) —
русские в США (диаспора), армяне во Франции или США (диаспора) — армяне в
России и странах бывшего СССР (ирредента) и так далее.
Вероятно, глубокий анализ применимости данного термина к ситуациям на
пространстве бывшего СССР покажет не стопроцентную эффективность. Но
представляется, что он более уместен, нежели широко присутствующая в
информационном пространстве «диаспора», отчуждающая русскоязычных от
территории проживания и одновременно позиционирующая русский язык как
привнесенный извне, что — при более глубоком анализе — представляется
вовсе не так.
В случае с русскими и русскоязычными в постсоветских странах Центральной
Азии основные критерии диаспоры частично, а чаще абсолютно, отсутствуют.
Например, ощущение этнического единства развито (или, по крайней мере,
декларируется) у отдельных русскоязычных (на данной территории) этнических
групп (корейцы, евреи, армяне), у активистов общественных организаций,
имеющих в своем названии определение, производное от понятий «русский» или
«российский». Однако это ощущение этнического единства отсутствует у
подавляющего большинства русских. Отсутствие либо неразвитость этнического
единства и обуславливают разрозненность всей русской этнической группы.
Этническая идентичность представляет собой результат
эмоционально-когнитивного процесса осознания этнической принадлежности,
отождествление индивидом себя с представителями своего этноса и, что
важно, обособления от других этносов, а также глубоко личностно значимое
переживание своей этнической принадлежности. Это есть осознанная и
отрефлектированная ассоциированность, но она не так уж часто проявляется у
русских и русскоязычных в постсоветских республиках Центральной Азии.
В отличие от этнической принадлежности, этническая идентичность есть уже
результат самокатегоризации, достигаемой самостоятельно каждым индивидом в
итоге его собственного конструирования образа окружаемого мира и своего
места в нем. Этническая идентичность включает и глубоко значимое
переживание данной принадлежности, как одной из важнейших компонент в
системе представлений личности о себе. Среди ее основных критериев могут
быть такие, как родной язык, общность происхождения, культура, традиции,
религия, общее историческое прошлое, чувство привязанности к родной земле,
своей Родине, общей территории проживания и др.
Истинная этническая идентичность человека часто может не совпадать с
официально предъявляемой или приписываемой этнической принадлежностью, что
весьма характерно как раз для граждан бывшего СССР, характеризуемых в
бывших союзных республиках определением «русскоязычные». Для Киргизии или
Узбекистана это большой список этносов — представителей выходцев из
бывшего СССР — от армян до якутов. Найти этому феномену объяснение в
историческом ключе несложно, труднее определить для его представителей
критерии идентичности, в определенном смысле — уже «надэтнической» и
базирующейся в постсоветской ситуации в первую очередь на общем для всех
русском языке.
В своем широком первичном лингвистическом значении определение
«русскоязычные» характеризует любых людей, способных разговаривать на
русском языке. Понятно, что это определение чрезвычайно широко и не может
быть употреблено при рассмотрении проблематики нетитульных этносов в
странах постсоветского пространства. Более узкое значение понятия
«русскоязычные» утвердилось после распада СССР и обозначает вполне
определенные категории или группы населения в государствах на территории
бывшего Советского Союза. Можно согласиться с С. Панариным в том, что
первый сущностный признак «русскоязычности» это глубокая включенность в
русскую культуру, преимущественно в ее советском варианте, помимо знания
русского языка этот признак включает в себя и достаточно свободное
владение основными идиомами русской культуры, ценности которой в самом
полном смысле слова являются привычными, родными, нередко не
рефлексируемыми [3].
Прежде всего — как наиболее важные в качестве идентификационных, — это
интересы тех, кто является хранителем и/или носителем этнокультурного
наследия. Это, без сомнения, интеллигенция, а точнее, если говорить о
реалиях Киргизии, да и всех стран региона за исключением Казахстана и в
какой-то мере Узбекистана, остатки того, что было нетитульной частью
интернациональных (полиэтнических) интеллигенций этих республик.
Результаты миграции и естественных демографических процессов двух
десятилетий сегодня с большим сомнением позволяют говорить о достаточном
наличии этой социальной страты в структуре русскоязычных общин Киргизии,
Таджикистана, да и всего региона.
Говорить о состоянии русского языка по каждой из республик региона было бы
легко, если было бы возможно было просто обойтись оперированием
выверенными статистическими данными и результатами социологических
опросов. Однако цифровые показатели являются лишь одним из факторов,
обуславливающих состояние русского языка.
Если, например, говорить о Таджикистане, то там почти нет в общем виде
русской проблемы. Доля русских в населении с 13% в начале 1960-х упала до
менее 1% в настоящее время, в этногруппе преобладают одинокие пенсионеры,
а также маргинальные представители, вытесненные на обочину социальной
жизни. За период с 1989 по 2000 год (подведение итогов первой
постсоветской переписи населения) число русских в Таджикистане сократилось
с 388,5 тысяч до 68 тысяч человек, узбеков — с 1 миллиона 197,8 тысяч до
936,7 тысяч. В 4 раза снизилась численность татар и азербайджанцев; в 5
раз — грузин; в 6 раз — армян; в 8 раз — корейцев, осетин и башкир; в 10
раз — лакцев и поляков; в 11 раз — украинцев; в 12 раз — чувашей; в 13 раз
— казахов; в 14 раз — белорусов; в 16 раз — болгар; в 18 раз — мордвы; в
30 раз — немцев. Не бывшие слишком уж многочисленными и ранее, все эти и
другие этнические группы, за исключение тюркоязычных, в первую очередь
узбеков, солидаризируясь с собственно русскими и городскими таджиками,
составляли базу распространения русского языка. К настоящему времени
оценочная численность русских не превышает 30 тысяч человек, численность
других названных групп исчисляется во многих случаях лишь сотнями, а то и
десятками человек.
Проблематика русскоязычия в условиях современного Таджикистана касается
больше самих таджиков, поскольку экономика республики до такой степени
зависит от России — около 45% ВВП формируется из переводов трудовых
мигрантов, нуждающихся в знании русского языка. Данные социологических
опросов душанбинского центра «Шарк» показывают, что более 70% сегодняшнего
населения во всех социальных и иных стратах стремятся к знанию русского
языка и констатируют зачастую отсутствие возможностей для его изучения.
Последнее происходит уже в силу факторов сугубо политических. В октябре
2009 года в Таджикистане был принят новый закон о языке. Документ, в
поддержку которого выступил президент страны Эмомали Рахмон, усилил
позиции государственного языка в таких сферах, как научные исследования и
деятельность органов власти. Это подразумевало, в частности, что все
делопроизводство и переписка государственных учреждений с гражданами
отныне будет вестись только на таджикском. Закон, по словам Рахмона,
должен стимулировать дальнейшее развитие национального языка, а также
повысить национальное самосознание. При этом бесплатных курсов обучения
таджикскому для национальных меньшинств в республике просто нет.
Численность российской диаспоры в Киргизии по состоянию на 1 января 2007
года оценивается в 550 тысяч человек (11% населения страны),.из них
русских — около 470 тысяч (по данным переписи 1989 года, в республике
проживало 917 тысяч русских — 21,5%), а к нынешнему времени доля русских в
общей численности населения Киргизии сократилась примерно до 12% (оценочно
550 тысяч), что отодвинуло их среди этнических групп со второго на третье
место (на первое вышли узбеки). Эмиграция ударила по национальной
экономике — возник острый дефицит квалифицированных инженерно-технических
кадров. В этих условиях власти стали пытаться удержать русскоязычное
население всевозможными пряниками. Придание русскому языку официального
статуса — в числе таких мер (статус закреплен в Конституции). Сейчас
русский язык широко используется во всех сферах жизнедеятельности общества
(включая делопроизводство), в работе правительства, парламента, других
властных структур, остается основным языком образования, науки, культуры.
Он изучается в средних, и в большинстве высших учебных заведений. В
динамичной политической жизни республики в последние примерно пять лет
время от времени фактор русского языка используется различными
политическими силами в качестве раздражителя — с учетом пророссийских
настроений большинства титульного населения, но на реальную ситуацию, за
исключением миграционных настроений, это скорее не влияет. В силу ряда
специфических характеристик, киргизский язык, забота о котором также
относится к разряду пустых деклараций, пока не в состоянии выполнять
большой ряд функций в роли государственного.
Другое дело — качество этого русского языка. По мнению профессора
Киргизско-Турецкого университета в Бишкеке Замиры Дербишевой, «на плохом
русском ведут занятия, читают лекции большинство преподавателей киргизской
национальности. Многие из них, несмотря на то, что являются прекрасными
специалистами в своей области, недостаточно хорошо владеют
грамматическими, стилистическими, акцентуационными нормами русского языка,
что в конечном итоге ведет к нарушению адекватного восприятия информации»
По ее же признанию, «на сегодня у киргизского языка не сформирована одна
из главнейших функций национального языка, а именно
научно-образовательная.».
Киргизия — яркий пример маргинализации русского языка, его вытеснения от
русского языкового материка, происходящего естественным образом, зачастую
не продиктованного никакими указами или законами, а происходящего из
реальной коммуникационной ситуации на всем постсоветском
центральноазиатском пространстве. И это при том, что Киргизия и Казахстан,
где происходят похожие процессы, были и остаются в регионе наиболее
открытыми для российского информационного воздействия. Русскоязычным СМИ
принадлежит в республике ведущая роль. На информационном поле Киргизии
присутствуют российские издания — «Комсомольская правда», «Московский
комсомолец», «Аргументы и факты», российское телевидение представлено
доступными без специальных приспособлений передачами российского «Первого
канала» и передачами телерадиокомпании «Мир», местными каналами, где
русскоязычные передачи занимают, за исключением государственных каналов,
б?льшую часть эфира, аналогично обстоит дело и в эфире радио.
Граница между российским русским языком и русским языком, бытующим в
Киргизии, маркирована, например, буквой «ы» и соответствующим звуком — в
теле- и радиопередачах, — она появляется в названии страны, названии
народа и его языка: «Киргизстан», «киргизы», «киргизский язык»… Со стороны
русскозычных СМИ происходит приспособленческое «подыгрывание» местному
титульному «самосознанию» и политике властей, что, в свою очередь, быстро
входит в разговорный язык, включая и язык сугубо русскоязычной среды, той
самой ирреденты. Особенно эта тенденция заметна и естественна у молодежи,
воспитание которой приходится на постсоветский период. Можно лишь
предположить, что в ходе смены поколений наступит критический момент,
после которого возврата к когда-то очень близкому к литературному,
настоящему русскому языку (бывшему особенностью Средней Азии и Казахстана
в советское время) просто уже не произойдет. Поскольку же Киргизия и
Казахстан — не худшие примеры, понятно, что в остальных республиках
региона эта тенденция еще сильнее. В Узбекистане или Таджикистане уже
давно нетрудно встретить этнических русских, особенно нестоличных,
говорящих на русском — родном! — языке с сильным узбекским и таджикским
акцентом….
В Центральной Азии, где русские проживают в иноэтничном и
иноконфессиональном окружении, проблемы русского образования ощущаются
сегодня особенно остро. При всех сравнительно позитивных оценках языковой
ситуации в той же Киргизии, по словам руководителя Владимирского
православного благотворительного общества в Бишкеке С. Епифанцева,
«количество школ с преподаванием на русском языке стремительно
сокращается, а качество преподавания столь же стремительно ухудшается,
хотя бы просто потому, что преподаватели уходят по возрасту, а на смену им
или никого нет или же в лучшем случае приходят весьма слабые педагоги. Да
и в отрыве от российской школы происходит деградация преподавания на
русском языке». В турецких лицеях, количество которых только в Киргизии
перевалило за десятки, преподавание тоже ведется на русском языке, но у
кого повернется язык назвать их русскими школами?..
Русских в Киргизии в 1989 году проживало 916 тысяч 558 человек, киргизов —
2 миллиона 229 тысяч 663 человека, нетюркоязычные (они же в условиях
Киргизии — русскоязычные) этносы в сумме при общей численности населения в
4 миллиона 257 тысяч 755 человек составляли не менее 350-400 тысяч
человек, другими словами, как и в Казахстане, титульный этнос не достигал
половины населения. Отсутствие выверенной этнической политики, низкий
уровень жизни и допускающий любые проявления агрессивного национализма
зашкаливающий пределы возможного либерализм периода президентства А.
Акаева привел к описанной выше картине. После 2005 года и перехода
госуправления от северных киргизских кланов к южным, даже в советское
время бывших основным носителем агрессивного национализма (достаточно
вспомнить киргизско-узбекский конфликт в Ошской области 1990-го года)
ситуация только усугубилась.
В Узбекистане — при общей численности населения, перевалившей с 1 января
с.г. за 28 миллионов человек — этнические русские составляют около 1,3
миллиона. Большинство населения страны (80%) составляют узбеки, свыше 10%
— представители других народов Средней Азии (5% — таджики, 3% — казахи,
2,5% — каракалпаки, 1% — киргизы, а также туркмены и другие, не
относящиеся, как правило, к русскоязычным, но представляющие собой
ирредентизм в классическом его виде). Более половины русского населения
Узбекистана проживает в Ташкенте, составляя около 30% его жителей.
Русскоязычную общность — особенно в Ташкенте и в целом в городах —
составляют также корейцы, армяне, грузины, евреи, каждая группа — от 2-х и
менее процентов.
В ходе миграционных процессов республику покинул каждый третий из русских,
и этот отток продолжается. По своей численности русские в Узбекистане
переместились со второго на четвертое место, пропустив вперед казахов и
таджиков; сильно понизился их социальный статус. В правовом отношении
русский язык в Узбекистане просто приравнен к другим языкам национальных
меньшинств. Однако в городах и промышленных зонах он по-прежнему выполняет
функции главного языка межнационального общения и второго по значимости
языка науки, образования, культуры, средств массовой информации и т.д.
Русский язык — обязательный предмет во всех средних школах республики
(хотя сегодня на нем обучается лишь 3-4% учеников против 15% в конце
1980-х годов). Граждане могут обращаться в государственные учреждения с
заявлениями не только на государственном, узбекском, но и на других языках
— обычно таким языком выступает именно русский. Наряду с узбекским языком,
русский язык используется при публикации законодательных актов и других
официальных документов. В то же время, миграционные и демографические
процессы объективно ведут к сужению сферы применения русского языка,
ускоренными темпами осуществляется перевод на узбекский язык
делопроизводства. Со второй половины 1990-х годов на государственную
службу де-юре принимаются только лица со знанием государственного языка,
которым среди русскоязычных владеют не более 5-10%.
Для Узбекистана, как и для Таджикистана, помимо этноязыковой идентификации
важную роль играет совпадающая с ней идентификация конфессиональная. За
исключением евреев, все остальные русскоязычные общности представлены
христианами — как православными, так и католиками и протестантами. Для
Киргизии и Казахстана последние нередко являются конфликтогенным фактором,
в силу увлеченности прозелитизмом как среди русскоязычного населения, так
и среди титульных и других этносов, традиционно ассоциирующих себя с
исламом.
На протяжении 1990-х гг. количество школ с преподаванием на русском языке
в Туркменистане снизилось более чем на две трети — все русскоязычные школы
в 2001 г. были преобразованы в смешанные и переведены на заимствованную из
Турции 9-летнюю систему обучения. К началу 2000-х гг. во всех вузах страны
обучение было переведено на туркменский язык, а большинство кафедр
русского языка закрыто. Подготовка преподавателей русского языка в
республике, где по оценкам остается около 100 тысяч человек русскоязычного
населения, велась всего в трех вузах, где обучалось не более 15-20
человек. В 2002 году в Ашхабаде была открыта средняя школа имени А.С.
Пушкина, в первую очередь — для детей российских дипломатов и сотрудников
других немногочисленных российских учреждений и представительств. Эта
школа является единственным в республике учебным заведением, где
преподавание ведется по российским программам на русском языке.
В Казахстане по результатам последней советской переписи населения 1989
года общая численность населения составляла 16 миллионов 536 тысяч
человек. Из них 6 миллионов 227 тысяч 549 человек составляли русские, 6
миллионов 534тысячи 616 — казахи, 896 тысяч 240 человек — украинцы, еще
более 2 миллионов человек составляли представители других этносов, ныне
относимых к категории русскоязычных. Другими словами, нетитульное
большинство однозначно доминировало в этноструктуре. Миграционные процессы
начала-середины 1990-х годов и падение уровня рождаемости, сопровождающее
падение уровня жизни, повлекли за собой и общее уменьшение численности на
достаточно критическую величину — в целом, убыль происходила, естественно
не за счет казахов.
По данным Агентства Республики Казахстан, по статистике на май 2008 года,
доля русских составляет около 25,5% от общей численности населения 15,5
млн. человек. Традиционно принято считать, что «российская диаспора»
насчитывает около 6 млн. человек (имеются в виду славяне, а также
народности, исторически связанные с Россией, — татары, башкиры, чеченцы,
дагестанцы и т.п.).
Особенностью Казахстан является компактное расселение
русско-русскоязычного населения — преимущественно в северных областях,
примыкающих или близких к границам России. В Северо-Казахстанской области
проживает более 330 тысяч русских, в Кустанайской области — более 378
тысяч, в Карагандинской — более 553 тысяч, в Павлодарской — более 296
тысяч, в Акмолинской — более 278 тысяч, в Восточно-Казахстанской — более
620 тысяч, в Западно-Казахстанской — около 150 тысяч, в Актюбинской —
около 94 тысяч, в Алма-Атинской — около 306 тысяч, в Атырауской — более 33
тысяч, в Жамбыльской — более 150 тысяч, в Кызылординской — около 13 тысяч,
в Мангистауской — более 39 тысяч, в Южно-Казахстанской — более 151 тысяч.
Эта часть населения однозначно подходит под определение ирредентизма и
развивается по присущим этому явлению законам.
Специфика ирредентизма обуславливает и особую языковую ситуацию,
отличающую Казахстан в регионе.
Казахстан — единственная республика региона, где в экономической и
политической жизни реально присутствует и развивается «русский фактор»,
временами активизируясь и оказывая воздействие на происходящие процессы. К
нынешнему времени можно однозначно утверждать, что, несмотря на всю
противоречивость, политика казахстанского руководства в этнической сфере
была — при сравнении с другими республиками Центральной Азии — наиболее
сбалансированной и взвешенной, по-крайней мере, со второй половины 1990-х
годов.
Собственно, если бы это было не так, сегодня вряд ли можно было бы
наблюдать то, что есть: сравнительно стабильную даже в условиях кризиса
социально-экономическую ситуацию, эволюционный характер политических
процессов, единичность межэтнических конфликтов. Проецируя эти выводы на
состояние собственно языковой сферы и положения русского языка, можно
делать значительно более оптимистические прогнозы, нежели по отношению к
Киргизии, Таджикистану или Туркмении. Сравнивая же основные характеристики
языковой ситуации применительно к Узбекистану, можно отметить некоторые
отличия. Как минимум, это, во-первых, политическая активность
русскоязычного компонента, самостоятельно обеспечивающего свои права,
во-вторых — несмотря на усилившуюся в 2009 году миграцию — доля этого
компонента в общей численности дает гарантии сохранения русскоязычной
среды на значительно бóльшую перспективу.
Другими словами, независимо от издержек, реальный статус русского языка в
Казахстане и Узбекистане близок к обозначенному конституционно, но в
Казахстане это скорее уже системно, тогда как в Узбекистане нынешнее
состояние и русскоязычного населения, и русского языка, зависит в основном
от субъективных факторов, не показывая пока признаков системности.
Говоря о ситуации с русским языком в Центральной Азии, нельзя не сказать о
роли турецкого языка и других, привносимых в постсоветское время извне по
отношению к постсоветскому пространству. Сотрудничество тюркских республик
Центральной Азии с Турцией началось сразу после распада СССР: уже в январе
1992 года для его координации в рамках МИДа Турции было создано Агентство
тюркского сотрудничества и развития (TIKA), которое включало два отдела,
курировавшие экономические и культурные связи с новыми независимыми
государствами. С января 1993 года Турция взяла на себя финансирование
двусторонних совместных программ по образованию и культуре, рассчитанных
на пять лет, в ходе реализации которых на обучение в Турцию направлялись
студенты и школьники из республик Центральной Азии. В Казахстане, Киргизии
и Туркменистане была создана сеть анатолийских лицеев — средних учебных
заведений с углубленным изучением турецкого и английского языков. В
нескольких десятках средних школах было введено преподавание турецкого
языка. Многочисленные группы студентов из Центральной Азии стали
направляться для учебы в Турцию, которая частично взяла на себя
финансирование их обучения.
Единственной республикой Центральной Азии, где в настоящее время нет
турецких учебных заведений, является, в силу определенных политических
причин, Узбекистан. Наиболее сильны позиции турецкого образования в
Туркмении. Судя по ряду фактов, сейчас в регионе начинается второй раунд
борьбы за использование турецкого языка в Центральной Азии. Первый раунд
был в начале 1990-х годов, когда американцы пытались Турцию использовать
как инструмент реализации своих интересов, теперь становится очевиден и
собственно турецкий интерес к образовательному и языковому влиянию в
регионе. Не без проблем, но определенные ниши, ранее занимавшиеся русским,
постепенно турецкий язык занимает.
Английский язык никогда не заменит русский и не будет нужен широким слоям
населения любой из стран Средней Азии. Он будет нужен дипломатам,
бизнесменам, возможно — ученым, если таковые останутся, учитывая
происходящую архаизацию (наиболее яркий пример — Туркмения при Ниязове).
Основной массе жителей будет требоваться минимум знаний, обеспечиваемый
обычным школьным курсом.
Анализ влияния турецкого или английского языков на общую языковую ситуацию
в странах региона обращает внимание еще на одну проблему, имеющую к
русскому языку, а именно — попытки вытеснения кириллического алфавита
адаптированной к тюркским языкам латиницей. Де-юре это уже свершилось в
Туркмении и Узбекистане, дискуссии на эту тему происходят в Казахстане и
реже в Киргизии. В Таджикистане аналогичные дискуссии время от времени
случаются, но речь идет не о латинице, а о переходе на персидско-арабский
алфавит.
В отличие от информационно изолированной Туркмении, ярким примером
невысокой результативности подобных реформ является Узбекистан. Несмотря
на принятый 17 лет назад закон о переводе узбекского языка с кириллицы на
латинский алфавит, окончательная эра латиницы в Узбекистане так и не
наступила. В 1920-е годы вопрос о переводе узбекского и других языков с
арабского на кириллицу не обсуждался, в то время это было бы нарушением
принципов пролетарского интернационализма и продолжением царской политики
русификации. Латиница же воспринималась как интернациональный алфавит,
всеобщее письмо будущего, даже среди руководства будущего СССР звучали
голоса, предлагавшие перевести на нее заодно и русский язык. За это, в
частности, выступал нарком просвещения А.Луначарский. Только с 1932-33
годов кампания по латинизации пошла на убыль, а в 1936-м начался процесс
перевода языков на кириллицу.
В отличие от 1920 годов, когда на основе латиницы письменность изучалась
«с чистого листа» большинством населения, реформа 1993 года в Узбекистане
оказалась не воспринята не только большинством населения, но и
госаппаратом республики. Практическое выполнение перехода на неоднократно
модернизированный латинский алфавит оказалось значительно более трудным,
чем предполагалось в начале 1990-х годов, прошла волна национализма,
повлекшая за собой изменение массового отношения к латинице, а заодно
произошли кардинальные изменения общей политической ситуации, повлекшие за
собой и смену конъюнктуры.
Китай не проводит в регионе какой-либо активной или, тем более,
агрессивной культурной политики. В вузах открываются кафедры китайского
языка, но их задача представляется скорее как продвижение некой «программы
лояльности» в ситуации сильной синофобии среди местного населения всех без
исключения республик региона.
Невзирая на происходящие в республиках Центральной Азии с разной степенью
интенсивности процессы традиционализации, арабский язык воспринимается в
странах региона еще менее чем китайский. Это касается, в первую очередь,
профессиональных мусульманских священнослужителей или участников каких-то
неформальных исламских организаций.
Ну, и, наконец, из всех внешних воздействий на языковую ситуацию — из
держав, действительно таковое воздействие оказывающих — последнее место
принадлежит Ирану, при всей его информационно-культурной активности.
Иранское влияние наиболее очевидно в этнически родственном иранцам
Таджикистане, в остальных республиках культурное и языковое присутствие
Исламской республики скорее воспринимается терпимо, с учетом исторически
сложившихся некритических реалий.
В целом, геополитические изменения, происходящие в регионе, проецируются
на языковую ситуацию не так быстро. Есть определенное влияние США и
Европы, возможно, со временем что-то изменится, но это произойдет очень не
скоро и не так радикально, как иногда представляется. В Казахстане,
например, много молодых людей хорошо знают английский, при этом
великолепно говорят на русском и казахском, потому что в этом есть
реальная необходимость. Русский язык для центральноазиатских республик
пока основной и для большинства населения региона вторым по значимости
языком, языком выхода в мир, на ближайшие десятилетия останется именно
русский.
Столь же среднесрочную, не более, перспективу можно спрогнозировать и для
идентифицирующей роли русского языка в русскоязычных общинах республик
региона. Если, конечно, не произойдет кардинального поворота в
концептуально оформленных внешнеполитических пристрастиях руководства
самой России, ее геополитического статуса, возрождения достойной великой
державы «восточной политики», которая, как и русский язык, став системной
и последовательной, будет — лишь в рамках среднесрочной перспективы! —
вполне доброжелательно воспринята в регионе.

[1] Ларюэль, Марлен. «Русская диаспора» и «российские соотечественники» //
Демократия вертикали: (сб. статей). — М., 2006. — С. 197-198.
[2] Брубейкер, Роджерс. Диаспоры катаклизма в Центральной и Восточной
Европе и их отношения с родинами // Диаспоры. М., 2000. — № 3. См. также:
Brubaker Rogers. Nationalism Reframed. Nationhood and the National
Question in the New Europe. — Cambrigde: Cambrigde University Press, 1996,
2004.
[3] Панарин С. Русскоязычные у внешних границ России: вызовы и ответы (на
примере Казахстана)// Диаспоры. — М., 1999. — №2-3; см. также: Геллнер Э.
Условия свободы. Гражданское общество и его исторические соперники. — М.,
1995. — С.131.

http://materik.ru/rubric/detail.php?ID=9113

Теги: 

Текст сообщения*
Загрузить файл или картинкуПеретащить с помощью Drag'n'drop
Перетащите файлы
Ничего не найдено
Отправить Отменить
Защита от автоматических сообщений
Загрузить изображение