Россия, Москва

info@ia-centr.ru

ТЕМА«МАСКАЛЯ» В ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНОМ КОНТЕКСТЕ БЕЛАРУСИ

18.12.2008

Автор:

Теги:

Кавко А.К.,

доктор филологических наук, профессор

 

Белорусский этнос состоялся на цивилизационном пограничье византийского Востока и римо-католического Запада, на гео­политическом пространстве между Россией и Польшей. История, национально-психическое, культурное своеобразие, менталитет белорусов несут на себе заметный отпечаток длительного взаи­мопритяжения и взаимоотталкивания (не без конфликтов) с эти­ми, более могучими соседями. Но если в российско-белорусском сближении - о нем речь - «притягательная» сторона вопроса учеными-аналитиками, не говоря о пропагандистах, освещается весьма интенсивно, то вторая, «отталкивающая», чаще стыдливо замалчивается, что неизбежно обедняет и упрощает как этниче­ский портрет белоруса, так и общую картину, равно и перспек­тиву наших взаимоотношений. Заявленная выше тема, возможно, привлечет внимание читателей не только к «единительной», но и к «центробежной» направленности Белорусского исторического шляха, способствуя, полагаем, целостно объективному восприя­тию проблемы. Тем более, что оба народа, белорусский и русский, каждый по-своему самодостаточен, являя собой «две самостоя­тельные национально-культурные величины, формировавшиеся и выросшие независимо друг от друга» (М. Богданович, 1915).

В ряде белорусских источников выражения «масква», «маскоушчына», «маскале», «масковец» зафиксированы как поня­тийные заменители слов «Россия» («Великороссия»), «русский» (в узком смысле - солдат русской армии) - с оценочным, преиму­щественно негативным оттенком, антитезой собственно белорусскому - национальной, культурно-языковой, религиозной иден­тичности, государственной независимости Беларуси, белорусов. В этом смысле названные лексемы, воспринимаемые нами сте­реотипами, истолкованы в Белорусско-русском словаре языковеда и историка Я. Станкевича, с иллюстрацией соответствующе­го устно-поэтического и литературного материала. К примеру: «Не дуры Маскву, яна так дурная», «Маскоушчынаю пахне, смярдзщь», «Тату, тагу, лезе чорт у хату. Дарма, сынку, абы не ма-скаль». Или: «Масква стала адступащ, рэчку невялгчку праюпащ» (из песни о победе литовско-белорусского войска над московски­ми полками на реке Крапивна, под Оршею в 1514 г.). «Разлучила нас ш месяц, ш зара, разлучыла маскоуская слабада» (речь, по-видимому, о Мещанской слободе, заселенной в XVII веке преиму­щественно «белорусцами», «литовцами» - большей частью плен­никами тогдашней войны царя Алексея Михайловича с Речью Посполитой). «Сына маскаль за швошта заб1у» (А. Гарун, 1913). В том же словаре представлены и производные от цитируемых, однокорневые варианты «маскалщь», «абмаскалщь» - в значении русифицировать, обрусить.

Рассматриваемая нами тема не представлена в новой бело­русской литературе развернутыми художественными образами, скажем, в отличие от украинского иро-комического водевиля И. Котляревского «Маскаль-чар1вник» (184}), явившего колорит­ный тип местного чиновника-перевертыша, отрекшегося от на­ционального языка, обычаев, морали. В нашем, «белорусском» случае изобразительное решение подобной проблемы состо­ится намного позже, пр # иных исторических обстоятельствах -в трагифарсе Янки Купалы «Тутэйшыя» (1922), в образе мелкого служащего Микиты Зносака или, на великорусский лад, Микития Зносилова - потешного комического продукта-воплотителя асси­миляторства, с его саморазоблачительными «истинно русскими» претензиями в белорусском крае.

Тем не менее, идея «маскаля» в различных отвлеченно поэтических и публицистических вариациях четко прослушивается в ряду сквозных мотивов литературного процесса на протя­жении XIX - начала XX века. Отразив в себе тот национально-освободительный смысл и пафос истории поневоленной Беларуси, которые, в сущности, определили и сам характер литературного творчества. Начиная с произведения Нового времени - аноним­ной «Пест беларусюх жаунерау» (1794), порожденной восстани­ем под руководством Т. Костюшки: «Возьмем косы ды янчарк1, // Пойдзем гордыя гнуць каркг // Няхай маскаль адступае, // Ня-хай беларусау знае». Далее - в творениях едва ли не каждого ма­стера белорусского слова - Ф. Богушевича, А. Гуриновича и др. Наиболее объемно и остро - в публицистике К. Калиновского, лидера восстания 1863 года в Литве и Беларуси, - с трагически завещательным призывом «Из-под висельницы» к сородичам: «Бо я табе з-пад шыбенщы кажу, Народзе, што тады толью зажы-веш шчасл1ва, кал1 над табою маскаля ужо не будзе».

Хотя, справедливости ради, та же литература наряду с ари­стократически протестной, «антимосковской» (включая и «Дзя-ды» А. Мицкевича, отразившие польским языком и белорусскую освободительную идею) отметилась и другой, благожелательной - крестьянско-патриархальной, в некотором смысле вернопод­данической нацеленностью белоруса к своему восточному со­седу. Показателен в данном случае стихотворный сказ («былща») В. Дунина-Марцинкевича «Хал1мон на каранацьп» - трогательно лирический репортаж устами белорусского мужика Заболотно-го, - участника всенародного торжества в Москве по случаю вос­хождения на престол императора Александра П. Для него, всего московского люда автор не поскупился искренно живописующи­ми красками в сопереживании общих освободительных ожиданий и устремлений обоих народов.

С наступлением XX столетия качественно ускоряется бело­русское движение, процесс национального самопознания бело­русского, в основном «мужичьего» социума. Литература, обще­ственная мысль выступают в роли весомого, динамизирующего данный процесс фактора. Решая при этом крупнейшую проблему белоруса-мужика, его исторической эволюции от узко соци­альной, крестьянско-«тутошней» локальности до общенародной, национально-государственной белорусскости. В начале 1900-х гг. окончательно закрепляется за данной общностью и этноним «бе­лорусы» (капитальный труд Е. Карского «Белорусы». Т. 1. Вар­шава, 1903), вытеснив прежние преходящие этномаркеры типа «литвины», «кривичи», «русины», «русские». Тогда же иерихон­ской трубой зазвучали и пророческие голоса Купалы, Якуба Ко-ласа, Максима Богдановича - будительский клич новой, возрож­дающейся Беларуси, посягнувшей из затяжного исторического забытья на собственное равноправное место среди славянских народов, преодолевая тернистый путь от уничиженного объекта к деятельному субъекту собственной и мировой истории: «Зашмай, Беларусь маладая мая, Свой пачэсны пасад М1ж народами (Я. Ку­пала, 1912).

К этому времени национально «самоопределяется» и бело­русская литература, перед тем региональная ветвь белорусско-польского, отчасти белорусско-российского культурного погра-ничья. Ее идейно-художественному самоутверждению неизбежно сопутствует мотив собственного отмежевания от «опекунческих» притязаний господствовавших в крае русской и польской куль­тур, что отнюдь не означало творческого отгораживания от них; напротив, русская и польская литературная классика в белорус­ских переводах становится неотъемлемой частью и ускорителем национально-культурного возрождения. Что иное - «литератур­ное», как правило, оборонительное препирательство с наскоками официальных и консервативных кругов России и Польши, на­чисто отрицавших и шельмовавших белорусское движение, его культурно-национальную заявку как нечто искусственно надуман­ное, зловредное русским интересам в Северо-Западном крае (тог­дашний административный «статус» Беларуси) или польским -на «кресах всходних».

В этих условиях идея национального прозрения, граждан­ского возмужания соотечественников в противостоянии внешнему иноземному закабалению, а также собственному внутреннему холопству, притерпелости с особой вулканической силой вы­плескивала мятежно-романтическая лира Купалы. Являя, среди прочего, собирательный, публицистически контрастный образ чужака-насильника, в различных художественных, нередко ок-сюморонных ипостасях: «опекуны», «свояки-соседи», «близкие и далекие», «чужак-дикарь», «сосед поганый», наконец, «маска-ли да ляхи», «Варшава панская и царская Москва». Воздержим­ся, по недостатку времени и места, от развернутого цитирования. Заинтересованный читатель может ознакомиться с примерами в новейшем купаловском сборнике «Молодая Беларусь» (М., 2008). Завершив нашу тему лирико-эпическим обобщением Якубом Коласом многовековых драматических тщаний белорусов над своей самобытностью и независимостью:

Толъкг ж, брацъце, край не згинуу,

Не пагнууся яго стан.

 I гз нас душы не выняу

Ш Маскаль, ш польет пан.

И следом - целительно-христианский жест поэта к тем же соседям, с надеждой на понимание ими белорусского вызова:

Гэй, Ьуседзг, нашы брацъце! Не згубш мы свой шлях, Не уломала нас няшчасъце, Не сагнуу нас жыцъця шлях. Дык хгба ж мы прау не маем, Сты - шлях свой адзначацъ I свагм уласным краем Край свойродны называць.

(«Сымон-музыка», 1918)

Иначе - называть этот край исконным именем Беларусь. Во­все не Северо-Западной окраиной прежней царской России или, в представлении иных нынешних лукавых политиков, иже с ними пристяжных «ученых» экспертов, очередными областями рос­сийского государства. Впрочем, наша тема - не о политиках, но -о культуре, способной просветлять и врачевать мировоззренче­ские заблуждения и недуги тех последних.

Обобщая выше сказанное. Тема «маскаля» - перевернутая, но отнюдь не забытая страница литературной истории Беларуси. Она, страница, читается-перечитывается новыми поколениями, заново оживляясь, актуализируясь в общественном сознании, не­пременно «участвуя» в утверждении полнокровной, свободной от идеологических передержек этнической идентичности, если угод­но, - национальной гордости современного белоруса. Известного настолько своей толерантностью, «щхам1рнасцю», насколько и решительной непримиримостью, когда кто-либо норовит посягать на его национальную независимость, человеческое достоинство.

Остающегося самим собой - ничем не лучше и не ущербнее других.


Теги: 

Текст сообщения*
Загрузить файл или картинкуПеретащить с помощью Drag'n'drop
Перетащите файлы
Ничего не найдено
Отправить Отменить
Защита от автоматических сообщений
Загрузить изображение